Легитимность понимается, как признание определённых институтов власти, то есть носителей власти, как в целом, так и в конкретных ситуациях, со стороны членов данного политического сообщества или общества в целом. Такое принятие основывается на убеждённости в том, что данные институты соответствуют некоторым высшим принципам либо установленным процедурным правилам осуществления власти. Именно поэтому стабильность институтов власти и политической системы в целом усиливается по мере того, как граждане всё в большей степени убеждаются в том, что эти институты оправданны и легитимны. В этом смысле легитимные политические институты и сама власть являются законными не только с точки зрения формальной правовой законности, но и в высшем нормативно-ценностном смысле.

При этом необходимо учитывать, что даже если власть формально действует в рамках норм позитивного права, которые она, как правило, сама же и устанавливает, общественное мнение или компетентная общественная критика способны лишить её легитимности. Принципиально важно подчеркнуть, что легитимные политические институты соотносятся не просто с действующим законом, но в большей степени с определёнными высшими философскими и политическими категориями, которые выходят за пределы сугубо юридических норм.

Несмотря на то, что любая государственная власть обладает монополией на физическое принуждение, ни одна власть, основанная исключительно на голой силе, не может быть долговечной и устойчивой. Именно поэтому всякая власть стремится обрести легитимность в глазах более широких или, наоборот, более узких общественных кругов. Для этого используются различные способы и средства, направленные на формирование и поддержание убеждения в том, что существующие политические институты являются наиболее подходящими и полезными для данного общества.

Исторически основания легитимности власти существенно менялись. Так, в Средние века главным источником легитимности выступало божественное право монархов, иными словами согласие и санкция церкви. В современных же демократических политических режимах таким основанием является согласие и одобрение большинства граждан. Проблема легитимности на протяжении длительного времени привлекала внимание политических мыслителей и исследователей. Сам термин «легитимность» вошёл в политические и теоретические дискуссии в эпоху Французской революции, когда он стал предметом спора между представителями традиционной и демократической политической мысли.

Понятие легитимности тесно связано с понятием государства, как такового. Примечательно, что сам термин, обозначающий государство в его абстрактном, теоретическом смысле, появляется лишь в трудах Никколо Макиавелли, что свидетельствует о сравнительно позднем формировании современного понимания государственной власти и её оснований.

Значительный вклад в осмысление проблемы легитимности внёс Жан-Жак Руссо. Он начинает свой труд «Об общественном договоре» знаменитыми словами: «Человек рождается свободным, а повсюду он в оковах. Тот, кто считает себя господином других, на самом деле является большим рабом, чем они сами. Как произошла эта перемена? Не знаю. Что может сделать её законной? Думаю, я смогу ответить на этот вопрос». Уже в этом вступлении Руссо ставит центральную проблему законности и оправданности власти над человеком.

К концу XIX – началу XX века понятие легитимности начинает активно привлекать внимание социологии и политических наук. Особое значение в этом контексте имеет классификация легитимности, то есть типов легитимной власти, разработанная Максом Вебером. Исходя из своего социологического подхода и базовых категорий социологии, прежде всего понятия социального действия, Макс Вебер выделяет три типа легитимной власти в зависимости от мотивов, которые определяют поведение индивидов, подчиняющихся власти.

Первым типом является рационально-легальная, или законная, власть. Она основывается на системе общих правил и норм, обязательных для всех членов сообщества, включая самих носителей высшей власти. Второй тип – традиционная власть, которая покоится на вере в святость издавна существующего порядка и в законность тех, кто занимает властные позиции в рамках этого порядка. Третьим типом является харизматическая власть, которая не признаёт ни рационально установленных правил, ни традиций. Она представляет собой переходный тип власти и, как правило, возникает в периоды глубоких кризисов. Наиболее чистыми примерами харизматической власти являются власть пророка, героя или «лидера нации».

Харизматическая власть базируется на аффективной преданности личности вождя и на вере в его божественные либо исключительные качества, то есть харизму. Повиновение в этом случае оказывается исключительно лидеру, не в силу занимаемого им формального положения и не благодаря традиционному авторитету, а вследствие его выдающихся личных «талантов». В качестве иллюстрации подобного типа легитимности часто приводится заявление первого заместителя главы президентской администрации Российской Федерации Вячеслава Володина: «есть Путин, есть Россия, нет Путина, нет России».

Такой подход государственной машины неизбежно приводит к деформации общественного сознания. Показательным примером служит социологический опрос, проведённый накануне Дня Конституции в России в 2014 году, который зафиксировал, что россияне воспринимают источником власти в стране не самих себя, а президента. Как выяснил ВЦИОМ, лишь 23 процента граждан России называют носителем суверенитета и источником власти народ, как это прямо закреплено в основном законе страны. При этом более половины опрошенных, а именно 55 процентов, считают, что данная функция принадлежит главе государства.

Подобный тип легитимности во многом напоминает религиозную веру, которая, по замечанию Угриновича, неизбежно включает в себя не только уверенность в существовании сверхъестественных объектов, но и эмоциональное отношение к ним. Показательным будет высказывание патриарха Кирилла, сделанное во время проповеди в храме Святого Владимира Великого в Крылатском районе Москвы и процитированное изданием Moscow Times. По его словам, сегодня россияне живут в «период великого процветания», поскольку Владимир Путин является «первым православным президентом со времён царской эпохи». Патриарх охарактеризовал Путина, как «дар Божий» и подчеркнул, что граждане должны быть благодарны «за страну, в которой они живут, за власть и, конечно же, за всё, что Россия делает сегодня». В этой же речи Кирилл призвал россиян «трудиться на благо Церкви и Отечества» и остерегаться «искушений, навязываемых недоброжелателями страны», которые, по его мнению, пытаются сбить граждан «с замечательного пути цивилизационного развития».

Религиозно окрашенная риторика проявляется и в официальных высказываниях светской власти. Так, президент России Владимир Путин заявил, что российские воины всегда исполняют священный долг по защите Отечества словно по воле Божьей. Об этом он сказал, обращаясь к участникам «СВО» и их семьям после рождественской службы в храме великомученика Георгия Победоносца. При этом, начиная войну 24 февраля 2022 года, Путин заявил: «мною принято решение о проведении специальной военной операции», не упоминая о каком-либо ниспосланном ему божественном откровении.

В новейших научных работах, созданных ещё до эпохи так называемой «новой этики и гендерных наук», легитимность всё чаще сводится к позитивному отношению общественного мнения к институтам власти и правящей группе. Одновременно такое понимание легитимности, как и ряд других общественных явлений, становится объектом количественного выражения и эмпирического измерения. Особое внимание при этом уделяется соотношению между легитимностью и эффективностью власти. Американский социолог Сеймур Мартин Липсет в своём труде «Политический человек» подчёркивает, что легитимность демократической системы, обладающая ценностным характером, тесно связана с её эффективностью, которая носит инструментальный характер. Согласно Липсету, общества, в которых достигнут высокий уровень как легитимности, так и эффективности власти, отличаются наибольшей стабильностью. Напротив, неэффективные и нелегитимные политические системы склонны к нестабильности, за исключением случаев диктатуры. При этом эффективность политической системы, особенно в сфере общественно-экономического развития, сохраняющаяся на протяжении нескольких поколений, со временем способна придать этой системе и легитимность.

Вместе с тем ни одно государство, даже максимально рутинизированное и бюрократизированное, не утрачивает связи со своими сакральными истоками, и ни одна власть не опирается исключительно на чисто рациональную легитимность. Отдельные правительства могут описывать своё право на правление в терминах юридических процедур, однако государства, которые они представляют, этим не ограничиваются, на что указывает Слёзкин.

Эдмунд Бёрк, в свою очередь, не отрицал точки зрения о том, что всякий авторитет в конечном счёте имеет своим первоисточником народ, что сувереном является именно народ, и что всякий авторитет в конечном итоге может быть выведен из договора между ранее не связанными обязательствами людьми. Однако, по Бёрку, корень легитимности заключается не столько в согласии или контракте, сколько в доказанной благотворности власти, то есть в праве давности.

Если обратиться к более ранним этапам развития человечества, то все современные общества происходят из архаической формации, которая радикально отличалась от всех последующих формаций отсутствием частной собственности и, как следствие, отсутствием предпосылок эксплуатации человека человеком, о чём писали Алексеев и Першиц. В этих условиях вопрос легитимности, как таковой не возникал, поскольку раннепервобытная община представляла собой общину равных. Однако в условиях жёсткой борьбы за существование равными признавались лишь полноценные члены производственного коллектива, при этом труд был разделён таким образом, что на долю мужчин обычно приходились наиболее тяжёлые работы, а на долю женщин наиболее кропотливые и трудоёмкие.

Марксистская концепция легитимности соединяет в себе элементы исторической обусловленности и объективной общественной закономерности с морально-демократическим пониманием роли класса. Она отбрасывает «ритуальный театр демократии» и обращается к анализу «власти де-факто». Под этой властью понимается власть в широком смысле, как совокупность центральных государственных органов, которая реально существует и осуществляет управление независимо от того, сформирована ли она уставным, то есть конституционно-правовым, путём либо вопреки действующему конституционно-правовому порядку, включая правила смены власти, предусмотренные этим порядком.

В Российской Федерации яркий пример Чеченской Республики, где Рамзан Кадыров и связанный с ним клан осуществляют реальную фактическую власть с помощью механизмов, которые прямо противоречат Конституции и законам РФ. В ряде случаев подобная практика открыто бросает вызов тому правопорядку, который официально и титульно декларируется федеральным центром в Москве. Вместе с тем Владимир Путин регулярно подтверждает особую, по сути колониально-оккупационную, легитимность власти Кадырова, участвуя в символических и ритуализированных формах публичного признания его статуса.

В противоположность этому понятию следует рассматривать «власть де-юре» (de iure), то есть такую власть, которая установлена в строгом соответствии с правовыми нормами и процедурами, предусмотренными данным правопорядком для формирования и функционирования органов власти.

Для того чтобы та или иная власть могла считаться властью де-факто, необходимо, чтобы она действительно осуществляла управление и обладала реальной способностью принуждения, а не являлась лишь мнимой или номинальной властью. При этом возможна как общегосударственная власть де-факто, компетенция которой распространяется на всю территорию государства, так и локальная власть де-факто, действующая лишь на её части. Хотя фактическое возникновение власти де-факто исторически связано с процессом образования государства и государственным устройством общества, как категория конституционного и международного права власть де-факто в современном понимании оформляется лишь в XIX веке. Принято считать, что выражение «de facto» впервые было использовано Шатобрианом в работе De Bonaparte et des Bourbons в 1814 году.

В Европе проблема власти де-факто, возникающей, как результат так называемых нелегитимных государственно-правовых изменений, рассматривалась Священным союзом в контексте отмены преобразований, последовавших за Французской революцией. Вопросами власти де-факто занималась также американская правовая доктрина, особенно в области международного права, формируя подходы к оценке частых государственных и военных переворотов, происходивших на американском континенте.

По мере формирования взглядов на власть де-факто, как на вопрос фактического состояния, не подлежащего оценке с точки зрения конституционного права конкретного государства, правовая доктрина стала анализировать такие правительства преимущественно с позиций международного права. В центре внимания оказались проблемы международного признания власти де-факто и вопросы государственной преемственности.

В современной международно-правовой доктрине проблема власти де-факто продолжает активно разрабатываться, тогда как теория государства занимается её концептуальным и философским осмыслением, не ставя своей целью выработку строгих юридических правил её образования. Речь идёт прежде всего о проблеме теоретического анализа и правовой защиты фактического состояния, исходя из того, что подобные изменения в реальности требуют определённой формы легитимации. В связи с этим всё большее значение в исследованиях власти де-факто приобретают политологические и философские трактовки нелегитимности, формулируются ценностные позиции, а также проводятся аналогии с базовыми категориями гражданского права, применяемыми к понятию «правового факта». В конечном итоге особым критерием признания власти становится её эффективность, поскольку именно она реально осуществляет управление в данных условиях и потому может рассматриваться как власть, которая действительно правит.

Особое место среди подходов к анализу власти де-факто занимает концепция международной легитимации. В международном праве считается, что власть, которая эффективно осуществляет контроль над государством и его территорией, подлежит международному признанию. В этом смысле проблема власти де-факто тесно связана с принципом международной преемственности государств. Как правило, международное право признаёт произошедшие изменения, а органы, возникшие в результате этих изменений, рассматриваются, как представители данного государства в международных отношениях. Вместе с тем существенную роль играют факторы, способные привести к вмешательству во внутренние дела страны, с тем чтобы так называемые нелегитимные, то есть революционные, изменения были предотвращены, а международное признание нового государства или власти оказалось невозможным.

Вопрос надгосударственных структур, несмотря на его актуальность, остаётся вторичным. Это объясняется тем, что все современные международные образования, которые претендуют на статус надгосударственных и тем самым заявляют о своей противоположности самому государству, в действительности опираются на то основание, которое они стремятся отрицать. Организационная структура подобных международных институтов во многом воспроизводит общую модель устройства государственной власти. Из этого следует, что государство фактически продолжает сохранять значение основной организационной формы современного общества, о чём говорит Исаев.

Понятие правящего класса в социологическом смысле используется для обозначения экономически и политически господствующего класса в конкретном обществе. В рамках отдельных теоретических подходов данный термин применяется в более узком значении и указывает на ограниченную группу, то есть политическую элиту, которая обладает реальной фактической властью в государстве. Подобное понимание характерно, в частности, для работ Парето, Моски, Михельса и других исследователей.

В первом значении правящий класс выступает, как социологическая категория, охватывающая всю совокупность политических отношений господства и подчинения, а также экономическую структуру общества с точки зрения отношения к средствам производства, которые служат фундаментом политической власти. Во втором значении этот термин используется условно и обозначает группу, реально осуществляющую власть, то есть правящий слой или правящую элиту.

История классового общества наглядно демонстрирует, что правящий класс на протяжении веков неизменно стремился сохранить либо установить непосредственное или опосредованное политическое господство. В качестве примера можно привести действия императора Константина, который ради укрепления своей власти принял решение основать новую столицу Римской империи на месте древнего Византия. В первую очередь его тревожили настроения римской знати, недовольной утратой сенатом прежней политической роли. Создание нового центра государства, удалённого от Рима с его постоянными усобицами и борьбой за императорский трон, рассматривалось Константином как способ стабилизации власти, о чём пишет Петросян.

Связь населения, или народа, с властью может проявляться в двух формах. В одном случае население выступает объектом власти, в другом случае оно рассматривается как её субъект. Ещё в древних Афинах утверждали, что тот, кто правит, и есть народ. Однако сущность государства заключается не в демократии как таковой, а в том, что государство прежде всего является организацией власти. Советская наука ввела категорию «политический режим», которая оказалась удачной именно потому, что позволяла избежать прямого отождествления власти с народом, особенно в условиях сомнительной или неясной легитимности. В идеале народ, реализуя свою pouvoir constituant, сам устанавливает для себя те законы, которым считает нужным подчиняться. Однако на практике это нередко оказывается красивой фикцией, поскольку многие демократические институты уже на уровне своих базовых механизмов создают фильтры, в результате которых государственную политику определяет узкая группа олигархов, контролирующих средства массовой информации, банки и промышленность, а также фактически содержащих президентов и парламенты. О природе же самой власти подробнее речь пойдёт в следующем очерке.

Как отмечает Лео Штраус, реальное общество покоится на совершённом богатыми обмане бедных, а политическая власть в своей основе опирается на власть экономическую. В современной юриспруденции под легитимностью понимается согласие членов государственного сообщества с процессом формирования и функционирования государственной власти. В результате такого согласия граждане принимают существующий государственный порядок с убеждением в том, что он является правильным и оправданным. Иными словами, легитимной считается та государственная власть, которая зиждется на согласии подвластных, а не та, которая удерживается исключительно силой правителей или страхом управляемых. Легитимность тем самым проблематизирует вопрос об оправданности государственной власти, то есть вопрос о её природе и о её соотношении с потребностями членов государственного сообщества. Именно поэтому легитимность напрямую связана с идеей совместной жизни в рамках государства.

В более узком смысле легитимность выражает взаимную связь между правителями и управляемыми. Посредством согласия на управление правители получают легитимные средства властвования, тогда как управляемые становятся ответственными и послушными подданными, поскольку послушание делает власть действенной. В более широком понимании легитимность направлена на формирование гармоничного и функционального правового порядка, который, с одной стороны, обеспечивает соблюдение прав и свобод человека и гражданина, а с другой стороны, гарантирует реализацию полномочий государственных органов.

Согласно рассмотренной концепции, сущность легитимности несовместима с беззаконием и произволом органов государственной власти, а также с анархией и безответственным поведением граждан. Легитимность призвана снижать трудности как для тех, кто правит, так и для тех, кем управляют. Как писал Йоханнес Альтузий: «Если консенсус и воля правителей и подданных совпадают, в таком случае жизнь народа благословенна и счастлива».

Важно различать легитимность и легальность, или законность. Легальность означает законное обретение государственной власти и фиксируется, как правовая категория. Легитимность, в свою очередь, отражает позитивно-ценностное отношение большинства граждан к ценностям и целям государственного порядка. Это моральная, социологическая и политологическая категория, которая может, как совпадать, так и расходиться с легальностью. Совпадение наблюдается тогда, когда легитимная государственная власть одновременно является и легальной. Проще говоря, принцип легальности означает, что деятельность государственных органов осуществляется в соответствии с позитивным правом, то есть законом. В этом смысле легитимность опирается на легальность.

Однако легальность и легитимность могут расходиться. Например, власть может быть получена законным путём, но оставаться нелегитимной, если за ней не стоит доверие большинства граждан. В демократических обществах власть признаётся легитимной только тогда, когда её поддерживает народ, выражая согласие через свободные и честные выборы: так называемую «свободную демократию». Власть может быть легальной, но не легитимной. Например, чиновник может получить мандат на четыре года на основе программы и предвыборных обещаний. Если обещания не выполняются, легитимность власти начинает таять с самого первого дня её реализации, что может привести к досрочным парламентским выборам.

Немецкий философ Юрген Хабермас подчёркивает, что «всё, что легально, не обязательно должно быть легитимным». Опыт фашизма показал, что нельзя слепо доверять институциональной демократии: даже законная власть может быть нелегитимной. Именно в пространстве между легальностью и легитимностью возникает поле для гражданского неповиновения и реализации права на сопротивление.

Термин «легитимность» происходит от латинских слов legitimus и legalis, которые обозначали хороший закон или закон, соответствующий природе вещей. При этом эти слова охватывали не все законы, а только добрые законы, не противоречащие самовластию и тирании. Хотя легальность и легитимность имеют общую основу (lex), они различаются тем, что легальность охватывает все законы, тогда как легитимность – лишь добрые законы. Таким образом, может существовать легальность без легитимности.

В римском праве термин legitimus долгое время выступал в качестве срединной категории. Например, в Законах XII таблиц встречаются понятия heres legitimus и legitima hereditas. В первом случае термин означал наследование имущества на основе закона, а не завещания, а во втором – наследование, предусмотренное самим Законом XII таблиц.

Позже Тит Ливий и Цицерон перенесли понятие легитимности из гражданского права в сферу публичного права. Они использовали выражения imperium legitimum для обозначения государственного порядка, противоположного произволу и тирании, и potestas legitima для обозначения власти римского магистрата.

Святой Фома Аквинский ввёл понятие justitia legalis для описания государственного устройства, которое заботится об общем благе и исходит из добрых законов. Напротив, тираническое правление он называл узурпаторской властью (tiranica usurpatio). В добром государственном устройстве существуют правовые законы (lex legalis), тогда как в тираническом правлении действуют неправедные законы (lex tiranica), ведь, как писал Аквинский, «тиранический закон – это вовсе не закон».

Готфрид Лейбниц и Йоханнес Альтузий внесли значительный вклад в различение легитимного правления и тиранической власти. Лейбниц в категории justitia legalis обозначал разумное правление, направленное на общее благо. В том же ключе размышлял и Альтузий, определяя легитимного правителя через идею общего блага. По его мнению, легитимные магистраты – это управляющие, которые заботятся о здоровье и общем благе государственного сообщества (curare salutem et bonum regni politicum). Наоборот, тираны – это те, кто уничтожает или разрушает основные законы страны (leges regni fundamentales).

В более широком понимании легитимность находила отражение в идеях французских энциклопедистов, таких как Клод Гельвеций и Поль Гольбах. Гельвеций полагал, что легитимный правитель – это тот, чьё управление основано на свободном выборе народа и заботе об общем благе. Гольбах сходным образом выделял условия легитимности власти: защита свободы общества, забота о счастливой жизни людей и правление в согласии с подданными.

В речи, произнесённой в 1814 году перед французским парламентом (Corps législatif), Наполеон заявил: «Являются ли эти представители народом? Нет. Я – представитель народа в четыре раза больше, чем вы. Все вы вместе взятые получили голоса четырёх миллионов человек. Я ношу титул представителя легитимности, а у вас его нет. Вы стоите только на департаментах империи». В этих словах подчёркивается народная поддержка, как источник легитимности. Французский парламент отвечал: «Мы являемся представителями народа». Наполеон в ответ отметил: «Вы – представители рукописных зим 1812 года», акцентируя, что легитимность важнее формальной законности. Таким образом, народ поддерживал его как источник легитимности. Как император, Наполеон понимал необходимость легитимации своей власти. В монархиях она может проявляться в харизматической форме. В современном обществе личности власти тесно связаны с институциональной легитимностью и не могут существовать изолированно.

Как упоминалось ранее, немецкий социолог Макс Вебер выделил три типа легитимности: традиционную, харизматическую и рациональную. Традиционная легитимность основывается на обычаях и традициях и передаётся из поколения в поколение. Харизматическая легитимность возникает из рационального признания заслуг или особых качеств правителя. Рациональная легитимность опирается на согласие и доверие народа к власти и её представителям на основе правовых норм.

Даже будучи императором, Наполеон сводил потребность в легитимации своей власти к поддержке народа. Только люди с широкой легитимностью могут проявлять решимость и храбрость, как Наполеон. Наоборот, личности с ограниченной или спорной легитимностью чаще оказываются нерешительными и становятся марионетками в чужих руках. Они не способны принимать стратегические решения и ощущать ответственность за состояние общества.

Пример современного утраты легитимности в угоду легальности можно наблюдать в России при правлении Владимира Путина. За пять президентских кампаний сформировался канон, по которому действуют в Кремле: Путин не участвует в дебатах и должен победить уже в первом туре. В шестой кампании 2008 года, с его благословения, его временно «заместил» Дмитрий Медведев. В бюллетене присутствует кандидат-спойлер, который должен проиграть выборы достаточно убедительно, чтобы поддержать эффект всенародной поддержки для Кремля. По словам американского журналиста Такера Карлсона, побывавшего в Кремле, чиновники президентской администрации не могли назвать точную дату выборов, что указывает на символический характер голосования. При этом сама процедура демонстрации всенародной избранности Путина необходима, если не для внешнего мира, то для укрепления внутренней властной вертикали.

Выборы президента России проходили с 15 по 17 марта 2024 года. В них участвовали четыре кандидата: действующий глава государства Владимир Путин, Леонид Слуцкий от ЛДПР, Николай Харитонов от КПРФ и Владислав Даванков от партии «Новые люди». Центральная избирательная комиссия не зарегистрировала ни одного независимого оппозиционного или антивоенного кандидата.

Рациональный или демократический источник легитимности государственной власти исходит снизу, от народа. В этом случае государственная власть легитимируется именно народом, а не божественным правом. Государственная воля выступает, как народная воля или воля большинства, выраженная через честную поддержку суверенного государства. В таких условиях выборы становятся центральной формой легитимации власти.

Парламент играет роль моста между народом, как социологической категорией и государством как юридическим телом. Он обеспечивает передачу суверенитета от общества к избранным представителям. Суверенитет принадлежит народу и через выборы частично передаётся власти – большинству или части суверенитета на временной и ограниченной основе.

Выборы являются механизмом формирования представительного органа, состоящего из представителей различных партий. Это принципиально отличается от плебисцитарного голосования, при котором граждане напрямую участвуют в управлении государством и определении государственной политики на определённый период времени. На протяжении более двух столетий выборы остаются основной формой легитимации государственной власти. Их универсальность определяется способностью обеспечивать широкую артикуляцию гражданства, поддерживать политический плюрализм и демократии как формы правления, что делает их более совершенной формой легитимации, чем плебисциты.

Выборы создают легитимность власти непрерывно, мирным путём и в цивилизованной форме, без крупных конфликтов между общественными группами и политическими партиями. Они являются императивом и логикой любого демократического общества, особенно парламентской демократии, где избирательный корпус выступает арбитром в спорах между законодательной и исполнительной властью.

Избирательный корпус, по сути, выполняет роль моста между народом и парламентом как представительным институтом. Он обеспечивает передачу суверенитета от народа к избранным представителям. Как образно описывает болгарский профессор конституционного права Стефан Баламезов: «Суверенитет находится в народе, от него он переходит к избирателям; от них – к депутатам. Таким образом, правовые отношения между избирателями и избранными внешне напоминают делегирование власти – множество мелких частиц суверенитета переходят от избирателей к избранным и формируют большое тело, суверенную власть, составленную из собрания представителей избирателей. Это похоже на водяные молекулы на горном снегу, которые тают и формируют сначала поток, а затем величественную реку».

Помимо выборов, формы непосредственного участия граждан в управлении государством, такие как референдум, плебисцит, народная инициатива, также являются инструментами прямого голосования. Их сущность заключается в выражении прямой воли народа по конкретным вопросам. В этих процессах граждане выступают как избирательная власть, близкая к нижнему уровню иерархии. Народные выборы зависят от демократического характера представительной системы и от распространённости институтов участия. От широты политических прав граждан определяется характер работы представительных органов, политических партий и всей политической жизни. Избирательное право граждан становится не только способом выбора власти, но и важнейшим средством участия в управлении государством.

Выборы выполняют более широкие функции, чем простое определение состава власти. Их значение определяется тем, что демократия реализуется прежде всего как представительная. Без контроля над действиями представителей власть теряет легитимность. Представительная демократия требует постоянного обновления доверия. Французский социолог Жак Эллюль подчёркивал, что народ, делегирующий власть своим представителям, сохраняет право их смещать.

Легитимность часто используется как синоним управления и легальности, особенно на международной арене конца XX – начала XXI века. Примером может служить война НАТО против Югославии в 1999 году, оправданная как гуманитарная интервенция. Война против Ирака в 2003 году была начата под предлогом защиты прав человека и восстановления демократии, однако без формального одобрения Совета Безопасности ООН, то есть без международно признанной легальности и согласия международного права.

В случаях Вьетнама, нападения НАТО на Сербию и войны в Косово эти конфликты интерпретировались как гуманитарные интервенции, то есть как действия, оправдываемые защитой прав человека. В этих случаях военные операции НАТО подавались как «праведные войны», когда интересы Организации Объединённых Наций воспринимаются как превалирующие над другими международными принципами.

Подобным образом можно рассматривать войну в Ираке, но здесь ситуация разворачивалась ещё более бурно. Совет Безопасности ООН несколько раз заседал по вопросу Ирака, после чего военные действия были начаты под аргументом, что страна представляет угрозу международного терроризма и владеет оружием массового уничтожения, тем самым нарушая права человека.

ООН решительно осудила нападение России на Украину, назвав его нарушением международного права и Устава ООН. Организация призвала к немедленному прекращению огня, выводу войск и защите гражданского населения, а Генеральная Ассамблея приняла резолюцию, осуждающую агрессию.

В свете этих событий вновь актуализируется вопрос соотношения легитимности и легальности. Жан-Жак Руссо был прав, утверждая, что легитимность не является обратной стороной законности или легальности. Закон силы остаётся силой, лишённой легитимности. При этом именно закон силы, а не легитимность, часто используется в международной практике.

На основании рассмотренных примеров можно сделать вывод, что в современной международной и внутренней политике легитимность и право часто оказываются тесно связанными с силой. Государства и лидеры, обладающие мощной политической, экономической или военной позицией, способны определять, какие действия считаются законными, а какие – нарушением права. Примеры НАТО во Вьетнаме, в Сербии и Ираке, а также внутренние практики легитимации власти в России показывают, нападение на Украину, что формальные нормы права и международные соглашения нередко подчиняются интересам сильного игрока. Легальность в таких условиях превращается в инструмент утверждения силы, а легитимность – в символическую поддержку тех, кто способен обеспечить победу или контроль.

Таким образом, право и легитимность оказываются не абсолютными ценностями, а фактически зависят от возможностей влиять и принуждать. Даже формально демократические процедуры, выборы или резолюции международных организаций могут быть подстроены под интересы сильных субъектов, превращаясь в видимость согласия и общественной поддержки. В реальности именно сила определяет, что признаётся законным и легитимным, а что нет, независимо от моральных, юридических или философских категорий права.

В итоге можно утверждать, что в международной и внутренней политике XXI века право и легитимность в значительной степени остаются в руках сильного. Все декларации о справедливости, гуманитарных принципах или народной воле часто реализуются через призму интересов тех, кто обладает ресурсами для их защиты и навязывания. Без силы закон и легитимность превращаются в декларативные, символические категории, лишённые практической значимости.

Источники:   

1. Politička enciklopedija. «Savremena administracija», Beograd – 1975;
2. Алексеев В.П., Першиц А.И. История первобытного общества: учеб. Для вузов по спец. «История». – М.: Выш. шк. 1990;
3. Петросян Ю.А. Древний город на берегах Босфора. Исторические очерки. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986;
4. Исаев М.А. Механизм государственной власти в странах Скандинавии. – М.: ОАО «Издательский дом «Городец», 2004;
5. Штраус Лео. Естественное право и история. – Киев: Изд. «КНТ», 2021;
6. Угринович Д.М. Искусство и религия: (Теорет. Очерк). – М.: Политиздат, 1983;
7. Шкариќ Светомир. Уставно право. – 8. изд. – Скопje: Култура, 2015;
8. Слёзкин, Юрий Львович. Дом правительства. Сага о русской революции. – Москва: Издательство АСТ: CORPUS, 2020.

Примечания. Данный материал подготовлен с учетом следующих правовых и политических контекстов: Российская Федерация официально признана государством-агрессором и спонсором терроризма, а её действующий политический режим характеризуется, как преступный и нацистский согласно международным актам и внутреннему законодательству Украины. В связи с этим используемая в российских источниках аббревиатура «СВО» (специальная военная операция) рассматривается исключительно как эвфемизм, созданный кремлёвской пропагандой для маскировки факта ведения полномасштабной, неспровоцированной и преступной вооруженной агрессии против суверенитета Украины. Также следует учитывать правовые различия в отношении политических учений: в то время как марксизм остается легитимным предметом политического и философского дискурса в подавляющем большинстве европейских стран, включая Швейцарию, на территории Украины данная идеология официально осуждена и запрещена в рамках законодательства о декоммунизации и запрете пропаганды тоталитарных режимов.